1922 – ?

Александр Михайлович Тетяев

Сын Михаила Михайловича и Пелагии Марковны.

Некоторые даты

1922 – рождение, вероятно в Санкт-Петербурге

около 1950 года – приговорен к заключению в ГУЛАГе

Его жизнь

Он был назван в честь своего деда по отцовской линии.

Он жил в Санкт-Петербурге со своей матерью (по тому же адресу).

Мы знаем только, что в 1950 году (?) он был приговорен к каторжным работам в ГУЛАГе на Колыме, в селе Оймякон, вероятно, после осуждения его отца.
Это была практика НКВД – заставлять близкого члена семьи отречься от своего, в данном случае, отца, и если человек не подчинялся, его в свою очередь осуждали.


В Оймяконе зимой может быть -52°C (фото напротив), а может быть и еще холоднее, и зима длится долго, очень долго.

Отец Александра был освобожден после смерти Сталина в 1953 году.
Мы хотели бы услышать хорошие новости о его возвращении – в 1953 году он все еще не был свободен…

Один из его товарищей, Алексей Гречук, в литовском литературном журнале «Логос» рассказывает об импровизированном Рождестве в ГУЛАГе в 1953 году.

 

Источник.

Ёлка в ГУЛАГе

Алексей Гречук, литературное объединение «Логос»

Март 53-го. Лагерь на Колыме 

Опубликовано: 11 января 2017
Человеку, написавшему эти строки, недавно исполнилось девяносто. Он прошёл всю Вторую мировую войну и очень многое пережил в жизни, сохраняя большой талант и удивительную ясность духа. В вильнюсском литературном объединении «Логос» только один фронтовик.

(…) Не остались в стороне и школьники из Западной Украины – Богдан Караев, Миша Ястребовский, Максим Старощук. Что-то, уже не помню что, изготовили ленинградцы Борис Шалыгин и Виталий Долгошев. Участвовали в украшении ёлки также Игорь Имшенецкий (его отец – известный микробиолог) и Саша Тетяев (сын профессора Ленинградского горного института Михаила Михайловича Тетяева).

…Повесили самоделки, набросили на колючие ветки разноцветные бумажные цепи и пушистые комки ваты, закрепили гирлянду.
Огрубевшие, уставшие от постоянного голода, вечного холода, тяжёлой работы и многолетней неволи зэки охотно возились у ёлки, радуясь, словно дети.

– Ёлочка, зажгись!

Латыш Эрик замкнул контакт, и ёлка тускло осветилась маленькими лампочками.

«В лесу родилась ёлочка…»

Зэки глухо чокнулись закопчёнными кружками с несколькими глотками чифиря – крепкой заварки чая, припасённого к этому торжественному случаю, из чьей-то давней посылки.

– Ну, будем! Доживём и до шампанского!

За окном, от многолюдного дыхания и отсыревшей одежды покрывшимся толстым наплывом льда, – минус 50, прожекторы на вышках еле пробивают молочную плотность морозного тумана. А в бараке необычно тепло, весело гудит от сильной тяги печка из бензиновой бочки, аж зарумянились от жара её бока. Между скрипучими нарами потянуло свежим лесным духом. В унылом жилище повеяло маленьким праздником. Зэки мысленно перенеслись домой, каждый – в свой, к своим жёнам, девушкам, детям, старикам. Ждут ли их дома? А, может, уже и не ждут… Устали ждать. Нахлынули воспоминания.

Я невольно сравнил: чтобы отправить меня на многие годы за колючую проволоку, на арест, выколачивание показаний и неправедный суд проворным исполнителям потребовалось немногим более месяца. А чтобы освободить – два года!

По пословице «В тюрьму – широкие ворота, из тюрьмы – узенькая калитка».

…Сколько лет прошло с той поры! Миллионы нарядных ёлок зажглись за эти годы – на площадях городов, в школах, детских садах, дворцах, общежитиях, уютных квартирах… Сколько детей выросло (уже и состариться успели!), сколько внуков стало взрослыми! Хороводы вокруг новогодних ёлок весело водят уже правнуки тех «врагов народа» – дети, не знающие даже зловещего слова «ГУЛАГ».

Всё осталось в далёком прошлом.

И мне, тогдашнему молодому человеку, а ныне тихо доживающему свой век поседевшему деду, пора бы забыть те далёкие годы и не терзать уставшую память больными воспоминаниями.
А я помню. По именам помню соседей по нарам (к сожалению, никого из них давно уже нет в живых: жертвы ГУЛАГа не стали долгожителями). Помню всех, с кем единственный раз устраивал ту скромную новогоднюю ёлку.
Помню. Потому что там остался лучший отрезок моей жизни. Потому что и в той беспросветности были у меня редкие встречи и мгновения, от которых ненадолго становилось тепло на душе. Одно из воспоминаний – новогодняя ёлка из стланика в мрачном бараке за заиндевевшей колючей проволокой. Среди диких сопок заснеженного, морозного Оймякона. На высоте около двух тысяч метров. Более шестидесяти лет тому назад.