Михаил М. Тетяев — жертва сталинского террора

Арестован в июне 1949 года.
Осужден: КСТР при Министерстве государственной безопасности СССР 28 октября 1950 г., ст. 58 №№ 6, 7, 10, 11 («Красноярское дело»).
Приговор: 25 лет лагеря принудительного труда (ПТТ) и конфискация имущества.
Отправлено: на ОTБ-1 в Красноярск.
В то время ему было 67 лет!

А в 1949 году по ложному доносу бывшего корреспондента газеты «Правда» А.Ф. Шестаковой была арестована группа геологов в количестве 27 человек, в которую входили: академики А.А.Баландин, И.Ф.Григорьев, М.П. Русаков, член-корреспондент АН СССР А.Г.Вологдин; профессора: М.М.Тетяев, В.К. Катульский, Я.С. Эдельштейн, В.Л.Шаманский, В.М.Крейтер и другие. Последними в результате следствия, проводившегося с нарушением законности, были арестованы М.П. Русаков и В.М.Крейтер.

Источник

Воспоминания Валентины Георгиевны Переломовой.

Ses écrits sont si précieux… Qu’elle en soit remerciée.

(…)

Первое впечатление было ужасным. Здесь всё было другое: и небо, и воздух, и земля, и дома. Это была другая планета! Ведь прежде, чем пустить меня сюда, была проведена огромная работа: моё сознание дрессировали на то, что здесь обитают одни враги народа и что я обязана держаться от них на расстоянии.

Заключённые в ОТБ-1 были ко мне очень внимательны, предупредительны, чему немало способствовал и Юрий Фёдорович. Меня поместили в проходную комнату, где работал профессор, доктор наук из Ленинграда Михаил Михайлович Тетяев, прекрасный человек. Всегда вспоминаю его с удовольствием и благодарностью. Кощунственно сознавать, что не будь такой ситуации, мне никогда не пришлось бы познакомиться и работать с такими людьми и специалистами такого высокого уровня.

Я понемногу привыкала к необычной обстановке, но всё то время, пока я там работала, меня никогда не оставлял страх. А потом ещё долго, в течение многих лет, я ощущала моральный гнёт, и, по-моему, это ощущение у меня так и не прошло до сих пор.

В этой же комнате работал и Погоня. От проходивших через нашу комнату меня отделял деревянный шкаф. Окно в комнате было у входа, и мы весь день работали при электрическом свете. Это меня утомляло, и я уставала вдвойне. Жила я по-разному, — иногда в гостинице, а чаще, когда удавалось, снимала угол. На отдельную комнату не хватало денег.

Александр Яковлевич БулынниковРабота поглощала всё время: «дома» я учила с азов геологию. Погоня давал мне задания «на дом». На работе я закрепляла пройденный материал. Никто мне не отказывал в помощи. Такой корифей науки, как профессор Александр Яковлевич Булынников, консультировал меня по петрографии — предмету, наиболее мне необходимому. Всю жизнь я благодарна ему за это. Доктор наук, профессор Владимир Михайлович Крейтер, академик Михаил Петрович Русаков и, конечно, мой дорогой Михаил Михайлович Тетяев. Мои коллеги по работе (да позволено мне будет так их назвать) в той жуткой обстановке держались непринуждённо и совсем не походили на врагов. Наоборот, это были вежливые, предупредительные люди. У меня никогда не возникало сомнения в искренности кого бы то ни было из них.

(…)

Начало марта было тревожным: поползли слухи, будто Сталин заболел … В ОТБ-1 было мало радиорепродукторов, только у начальства, но «зэки» знали всё наперёд нас. В нашей комнате ждали меня с новостями, а я им не могла сказать больше, чем они знали. Я жила в это время в кухне одной частной квартиры, где тоже не было радио.
Мне нелегко описать ту атмосферу, что окутывала «нашу планету». Все были загадочны и замкнуты. Настороженность особенно чувствовалась у офицеров и конвоя. Меньше стало «шмонов». Но зато в проходной стало строже.
Я очень редко проносила «контрабанду»: умирала от страха. Но приносила чай, один раз водку, ну, и доступные деликатесы: сыр, конфеты, свежую колбасу, — когда их удавалось купить. Не всегда в Красноярске была колбаса, но уж если была, то вкусная: чайная, докторская, языковая и другие.

5 марта 1953 года. В 4 часа пополудни меня вызывают в оперативный отдел. В сотый раз умирая от страха, захожу туда. Кочерга строг, никакой развязности.

«Сегодня в 5 часов по радио будет передано сообщение о смерти товарища Сталина. На Вас возлагается ответственность за порядок. Все заключённые Вашего отдела должны собраться в кабинете Дмитрия Ивановича Мусатова. Следите за тем, чтобы не было никаких провокаций, я буду спрашивать с Вас» (!)

Я прибежала в свою комнату. Меня ждали и волновались, как всегда, когда меня туда вызывали. Сходу я выпалила новость. Михаил Михайлович сказал: «Слава Богу, дождались».

Я пошла в другую комнату, где работали сотрудники нашего отдела. Это была большая комната, там работали человек десять. Туда я заходила редко, и на меня сразу обратили внимание.
Я сказала: «Дорогие товарищи, послушайте немного!» И повторила то, что услышала в оперотделе.
Тишина — сравнить не с чем. АБ-СО-ЛЮТ-НА-Я. Академик Русаков встал с места, подошёл ко мне и сказал:
— «Милая Вы моя, спасибо за добрую весть, всё будет, как надо. Пожалуйста, не беспокойтесь».

(…)

Ничего не добившись в Москве, мы поехали в Ленинград, чтобы встретиться с Михаилом Михайловичем Тетяевым. Тетяевы жили в старинном особняке, где до революции помещалось американское посольство. Их квартира состояла из спальни, большого кабинета и прихожей, разгороженной на собственно прихожую, столовую и кухню.

Приняли нас очень доброжелательно. Но Михаил Михайлович тоже не мог помочь Погоне: он сам ещё чувствовал себя неуверенно, его сын Александр ещё был на Колыме, и они хлопотали о его освобождении. Трудно.
Вечерами, собираясь за столом, вспоминали ОТБ-1. Жена Михаила Михайловича (не помню её имени) удивлялась всему. Я вспомнила про то, как они приносили из столовой «второе», — гарнир съедали, а котлеты приносили мне.

«Почти мясные» — сказал Михаил Михайлович и перешёл на французский. Погоня мне перевёл: «Не потому, что были сыты, а потому, что ты была голодная».
Теперь это показалось смешным.

Из книги и.В. Архангельского

«Записки выпускника горного института»

(…)

В ноябре 1948 года был награжден орденом Ленина, а в июне 1949 г  его арестовали. Приговорен к заключению в исправительно-трудовых лагерях  на 25 лет. В лагере работал геологом, был главным геологом Енисейстроя.
Сидел он по так называемому «делу геологов», или еще называли «Красноярскому делу». Только в отличие от дела врачей, о «преступлениях» которых рассказывали все газеты и радио, дело о «вредительстве» в геологии  было строго засекречено. Никаких сообщений об этом ни в печать, ни на радио не поступало. Началось все в марте 1949 года. Геологи обвинялись в «подрыве  государственной промышленности», в «сокрытии богатых месторождений», в «саботаже». Эти дикие обвинения, сочиненные по лживым доносам нескольких работников  геологических организаций и газетных корреспондентов, послужили основанием для репрессий в отношении сотен геологов, начиная от министра геологии И.И. Малышева и кончая рядовыми геологами.
О «деле геологов» тогдашний министр безопасности Абакумов докладывал руководству партии. Он хвастался тем, как  много «вредителей»-геологов вверенные ему органы отправили за решетку. Даже Сталин не выдержал и сказал: «Абакумов, не очень-то увлекайся арестами геологов, а то и разведку недр  некому будет вести». В конце концов, все геологи были реабилитированы. Но это произошло лишь после смерти Сталина. Причем немало геологов   реабилитировали посмертно.
М.М. Тетяев был реабилитирован 31 марта 1954 г. Когда-то блестящий профессор Тетяев вернулся через четыре года в родной институт сломленным, уставшим от переживаний, лишенным своей прежней импозантности. Он был восстановлен в правах, в должности декана, вновь стал заведующим кафедрой, но это уже был другой человек. Вскоре он умер (1956).